Нейтралитет на линии огня. Как Туркменистан оказался в эпицентре чужих войн

Туркменистан три десятилетия живет в изоляции, называя это
нейтралитетом. Изначально нейтралитет задумывался как принцип
невмешательства в дела других государств, но постепенно стал
основой жесткого персоналистского режима. Закрытость туркменские
власти объясняют необходимостью стабильности, изоляцию —
осознанным выбором граждан. Пока соседний Афганистан воевал, а
Иран существовал под санкциями, Ашхабад договаривался со всеми
— с талибами, Тегераном, Москвой и Вашингтоном. Модель
держалась ровно до тех пор, пока войны шли достаточно далеко.
Военная операция США и Израиля против Ирана, начатая в феврале
2026 года, это изменила: Туркменистан впервые ощутил на себе
последствия чужой войны — и стало очевидно, что нейтралитет от них
не защищает.

Опасные связи

За две недели до начала военной операции США и Израиля против
Ирана два американских военных самолета приземлились на
туркменской авиабазе Мары-2 — это зафиксировал сервис
Flightradar24. Однако ни Ашхабад, ни Вашингтон не подтвердили этот
визит, и до сих пор неясно, зачем прилетали американские самолеты.
Непонятно и то, почему Туркменистан, постоянно подчеркивающий
свой нейтралитет и дистанцию от любых военных альянсов, вообще
согласился их принять.

Случайностью эти визиты не назовешь. Как раз в тот период США
наращивали военное присутствие вблизи Ирана и демонстрировали готовность к войне. Учитывая, что туркменская столица находится
примерно в 900 км от Тегерана по суше и около 660 км по воздуху,
можно предположить, что американским военным потребовалась
поддержка Ашхабада — будь то техническая посадка или дозаправка
на пути на Ближний Восток. Тем более контакты между сторонами уже
были налажены.

В ноябре 2025 года президент Сердар Бердымухамедов вместе с
другими лидерами региона посетил США и принял участие во встрече
с Дональдом Трампом в формате «Центральная Азия + США». Затем
в конце января 2026 года в Ашхабад прибыли спецпосланник США по
Южной и Центральной Азии Серджио Гор и министр армии Дэниел
Дрисколл. Показательно, что туркменские власти больше говорили о
Дрисколле: он стал первым за три десятилетия высокопоставленным
американским военным в Ашхабаде — это указывало на возможное
появление нового военного измерения в двусторонних отношениях. До
этого авиация НАТО лишь однажды использовала туркменские
авиабазы — после терактов 11 сентября 2001 года, и то
исключительно для доставки транзитом гуманитарных грузов в
Афганистан.

При этом Туркменистан, вступая в такое сотрудничество с США, не мог
не понимать, что американскую сторону будет интересовать его
соседство с Ираном. Ранее по схожему сценарию развивались и
отношения с Израилем. После десятилетий вялого сотрудничества в
2023 году израильские власти добились открытия постоянного
посольства в Туркменистане — уже тогда это связывали с попытками
Израиля выстроить вокруг Ирана сеть дипломатических
представительств.

Туркменистан, вероятно, отдавал себе отчет, что рискует оказаться
втянутым в этот контекст, однако на контакты все же пошел. Этому
может быть несколько объяснений. Ашхабад на собственном опыте
знает, насколько сложен Иран: страны не раз конфликтовали — то из-
за цены на поставляемый газ и несвоевременных выплат, то из-за
принадлежности каспийских месторождений. Туркменские власти
могли увидеть облегчение в обещаниях США быстро изменить
ситуацию вокруг Ирана. Немаловажно и другое: Ашхабаду, судя по
всему, польстило само внимание со стороны Вашингтона — для
режима, привыкшего к изоляции, оно имело политическую ценность.
Когда же стало понятно, что, несмотря на бомбардировки, иранский
режим устоял, Туркменистан быстро вернулся к привычной риторике
нейтралитета. Чтобы избежать лишних вопросов о контактах с
американцами, туркменские власти срочно отправили гуманитарную
помощь в Иран.

Изоляция как прикрытие

Среди постсоветских государств, объявивших себя нейтральными,
Туркменистан стоит особняком. Украина и Молдова тоже
провозгласили нейтралитет — однако на практике трактовали его
прежде всего как отказ от членства в военных блоках. Но
Туркменистан пошел дальше, превратив нейтралитет в политику
внешней и информационной изоляции. Причем власти представляли
это как осознанный выбор народа, решившего сосредоточиться на
собственном развитии.

Внутри страны эта модель держалась на негласном общественном
договоре. В обмен на лояльность власти обеспечивали гражданам
бесплатный газ, субсидии и сеть магазинов с фиксированными
ценами. В первые годы систему поддерживали доходы от экспорта природного газа, однако со временем правящие элиты все больше
присваивали их, что усиливало социальное напряжение. Тотальная
изоляция со временем привела к падению уровня жизни и росту
трудовой миграции. Любая критика власти жестко пресекалась:
недовольных запугивали, похищали, сажали в тюрьмы или вынуждали
покинуть страну. Нейтралитет фактически превратился в инструмент
легитимации жесткого персоналистского режима.

Когда речь заходила о безопасности, нейтралитет применялся
избирательно. В середине 1990-х, когда талибы пришли к власти в
Афганистане и страны Центральной Азии восприняли это как прямую
угрозу, первый президент Туркменистана Сапармурат Ниязов не стал
апеллировать к нейтралитету — он пошел на сделку. В обмен на
невмешательство талибы получили бесплатный газ, мазут и дизельное
топливо. Так сложилась устойчивая модель: когда угроза была
реальной, нейтралитет отходил на второй план и власти вступали в
прямые контакты с теми, кто ее создавал. Как только опасность
ослабевала, риторика нейтралитета возвращалась.

После 2014 года, когда на афганской территории появились боевики
запрещенного во многих странах террористического движения
«Исламское государство», этот подход начал давать сбои. На туркмено-
афганской границе стали происходить вооруженные инциденты, но
туркменские пограничники не могли контролировать более тысячи
километров границы. Россия и Узбекистан предлагали помощь, но
Ашхабад отказывался. На что рассчитывали власти в случае прорыва
боевиков — непонятно.

Туркменская армия, около 36 тысяч человек, формально считается одной из крупнейших в регионе, однако ее реальная боеспособность
вызывает сомнения. Солдат готовят на основе советских программ,
военная техника преимущественно устаревшая, в армии повсеместно
процветает коррупция и дедовщина. Тем не менее угрозу со стороны
ИГ тогда удалось сдержать — официально силами туркменских
военных, по неофициальным данным, не без внешней поддержки.
Нельзя исключать, что Ашхабад все же вел негласные переговоры с
Ташкентом и Москвой и существовали неформальные договоренности
о помощи в экстренном случае — в обмен, как водится, на газ. Но,
пожалуй, это был последний момент, когда можно было самонадеянно
утверждать, что Туркменистан сохраняет нейтралитет и справится
самостоятельно.

Вооруженные столкновения между Афганистаном и Пакистаном, а
затем война США и Израиля против Ирана в феврале 2026 года
поместили Туркменистан — в силу одной лишь географии — в
эпицентр сразу двух конфликтов. Это выявило ключевой изъян модели
туркменского нейтралитета. Туркменский нейтралитет строился на
уверенности, что войны идут где-то рядом, но не в стране. Теперь эта
уверенность исчезла.

Масштаб угрозы виден хотя бы по географии ударов. Ответные удары
иранских беспилотников достигали энергетической инфраструктуры
Саудовской Аравии, Катара и ОАЭ. Дроны долетали до Азербайджана
и Армении. Однако все эти страны так или иначе встроены в мировые
процессы, имеют военных союзников и модернизируют армии. Им есть
на кого опереться. Туркменистану — не на кого.

Нейтралитет задумывался как защита от войн, своего рода панцирь. Но новое обострение на Ближнем Востоке или новый виток афгано-
пакистанского конфликта может затронуть и туркменскую территорию.
Иран уже наносил удары по энергетической инфраструктуре арабских
монархий и нет гарантий, что следующими не окажутся туркменские
трубопроводы. Это стало бы катастрофой для экономики, целиком
завязанной на газовых доходах. Прийти на помощь будет некому — и
тогда выяснится, что панцирь нейтралитета защищал лишь до тех пор,
пока война обходила страну стороной.

Осторожные контакты

Впрочем, следует признать, что Туркменистан все же предпринимает
определенные меры. Еще до того, как кризисы в соседних регионах
достигли нынешней остроты, власти страны начали осторожно
расширять контакты с внешними партнерами — не только в сфере
торговли и газового сотрудничества, но и в вопросах безопасности.

В 2025 году Туркменистан в статусе наблюдателя участвовал в
военных учениях «Бирлик» в Узбекистане, где были представлены
подразделения Азербайджана, Казахстана, Кыргызстана и
Таджикистана. Для страны, десятилетиями избегавшей подобных
форматов, даже такая роль — уже заметный сигнал. Такие учения —
это прежде всего живые контакты: туркменские военные впервые
получили возможность познакомиться с коллегами из региона лично —
а значит, в случае кризиса будет хотя бы понимание, с кем и как
договариваться.

В ту же логику вписывается участие Туркменистана в форматах
«Центральная Азия + США», «Центральная Азия + Китай» и
«Центральная Азия + ЕС». Туда же — визит Дрисколла и посадки американских самолетов: контакты, которые Ашхабад не афишировал,
но и не отрицал.

Внутри страны также стали регулярно проводятся военные учения с
участием сухопутных сил, ПВО, ВВС, ВМС и сил специальных
операций «Түркмен эдермен». Закупаются беспилотные системы —
прежде всего у Китая и Турции, усиливается военно-морская
составляющая на Каспии. Все это не полноценная реформа армии, а
скорее попытка точечно повысить базовую боеспособность. Но сам
характер этих шагов показателен: нейтралитет больше не
воспринимается как достаточная гарантия безопасности.

При этом форсировать наращивание обороны Туркменистан не может.
Это чревато подрывом образа власти, которая пытается
демонстрировать полный контроль над ситуацией в стране и
отсутствие необходимости во внешней поддержке. Отказ от риторики
нейтралитета означал бы признание сбоя в системе управления, а это
политически неприемлемо. Ашхабад также опасается, что чрезмерное
расширение сотрудничества с внешними партнерами привлечет
повышенное международное внимание к внутренним процессам,
включая характер режима и репрессии против его оппонентов.

Получается, что нейтралитет рискует завести страну в тупик. С одной
стороны, он ограничивает развитие обороноспособности и военного
сотрудничества с соседями, а значит, в случае реальной угрозы
собственных сил может не хватить. С другой — отказ от нейтралитета
способен усилить внутренний запрос на перемены, что уже становится
угрозой для устойчивости режима.

Пока Ашхабаду удается балансировать во многом потому, что
соседние режимы сами заинтересованы в стабильности
Туркменистана и вряд ли оставят его без поддержки в критический
момент. Эта негласная солидарность автократий отчасти заменяет
Ашхабаду и военные союзы, и внешнюю поддержку. Но чем сильнее
внешние кризисы будут угрожать безопасности страны, тем очевиднее
станет, насколько хрупка конструкция обороны, выстроенная на
иллюзорном нейтралитете.

Галия Ибрагимова